RUS / ENG На главную
Поиск по сайту
Гостевая книга Карта сайта
Екатерининский дворецЕкатерининский паркАлександровский дворецАлександровский парк

«ЧЁРНАЯ ЛЕГЕНДА» ОБ ИСПАНИИ В КУЛЬТУРЕ ЕКАТЕРИНИНСКОЙ ЭПОХИ
К вопросу об источниках*

Автор: старший научный сотрудник,
хранитель коллекциий «Быт, янтарь» Е.О. Калугина

«Я не престану Всемилостивейшая Государыня повторять, что будет такое время, в которое будет приходить к нам свет от Севера, что бы Вы ни говорили, но я Вас делаю звездою, и Вы пребудете звездою; мрак непросвещения останется в одной Испании, однако наконец и там истребится», – писал Вольтер к Екатерине II в письме от 27 февраля 1767 г.[1]

Фернейский философ с огромным интересом cледил за успехами преобразований в России, обретавшей авторитет великой европейской державы, вступившей на путь Просвещения, восхищался гением и царственными делами Екатерины Второй, являющейся «лучшей законодательницей, чем Изида египтян и Церера греков»[2].

Образу просвещенного монарха, опирающегося на законы разума и истинную философию, критическая мысль Вольтера противопоставляла властителей, которые обладали ограниченными и деспотическими взглядами, «посылали орды убийц грабить неизвестные племена и обагрять их кровью земли, доставшиеся им от предков»[3]. Варварство, суеверие, фанатизм, нетерпимость, угнетение и несправедливость являлись, по его мнению, принадлежностью аморальных государств. Олицетворением этого государства для патриарха из Фернея была Испания, страна инквизиции, деспотизма и религиозного гнета. Вольтер, воюя с невежеством и фанатизмом, инквизицией и иезуитами в политических целях создал мистифицированный, совершенно условный образ «непросвещенной», варварской Испании на страницах философских повестей «Принцесса Вавилонская», «Кандид, или Оптимизм», «История путешествий Скарментадо», пьесы «Альзира» и многих других сочинений. В философском путешествии принцессы Формозанты главный герой за Пиренеями не встречал уже ни радости, ни веселья. «Жители ходили степенно, носили четки и кинжалы на поясах. Народ одет был в черное, словно в траур[4]. Властителями страны являлись «банды друидов, именуемых «разыскателями» или «антропокайями». Сии священнослужители сперва облачали приговоренных в маскарадные одеяния и присваивали их имущество, а потом набожно читали молитвы <…>, сжигая их на медленном огне por l’amor de Dios»[5]. Красочное описание аутодафе приведено в «Истории путешествий Скарментадо».

Наиболее полно взгляды на Испанию раскрыты Вольтером на страницах «Опыта всеобщей истории и о нравах и духе народов <…>» – исторической панорамы человеческих заблуждений, суеверий и предрассудков[6]. По мнению автора, Испания  несчастнейшая страна в Европе, плохо управляемая, с неразвитой промышленностью и торговлей, не сумевшая удержать сокровища Нового Света, впавшая в деградацию, от которой едва ли сможет подняться. «Инквизиция и суеверие упрочивают там ошибки схоластики; математика имеет там плохое развитие»[7]. По мысли Вольтера, испанцы – плохие стратеги: в своих войнах они пользовались услугами итальянских инженеров; архитектура не получила большого развития в стране, испанцы «имели несколько художников второго разряда, но никогда – школы живописи»[8]. Гитара, любовь, набожность, по его мнению, занимали праздное население[9]. Особое внимание философ обращал на жестокость и безжалостность, отличавшие испанскую инквизицию. Он писал о том, что все рассказы о народах, приносящих своим богам человеческие жертвы, не идут в сравнение с этими казнями, сопровождающимися религиозными церемониями. После возникновения инквизиции характер испанцев стал более суровым, более нетерпимым, чем у других наций: «молчание превратилось в характерную черту народа, который родился с природной живостью в жарком и плодородном климате»[10].

Подобной точки зрения придерживались и другие французские философы-просветители. Они изображали испанцев как полуварварский народ, странную смесь монахов и фанатиков, жестоких солдат, бесчеловечных инквизиторов и злых королей. Характерна в этом отношении статья об Испании в пятом томе «Энциклопедии» (1755)[11].

Причину глубокого упадка страны Вольтер видел в историческом прошлом, оценивая это прошлое с позиций философского разума XVIII столетия. Показательна его оценка периода царствования Филиппа II, когда испанская монархия достигла наивысшего могущества и господствовала на европейском политическом ландшафте. В этой оценке он опирался на «черную легенду» об Испании, созданную политическими и религиозными противниками страны. Для Вольтера эта была эпоха, когда Испания держала в страхе всю Европу, благодаря ужасу, внушаемому инквизицией, время кровопролитных религиозных войн, ведомых Филиппом II. В зловещем свете представала и личность испанского короля. Всесильный монарх в изображении Вольтера являлся религиозным фанатиком, который по своей ревности к религии всем жертвовал этой страсти. «Его основным принципом было доминировать над Святым Престолом и изгонять из всех частей протестантов»[12]. Филиппа, наслаждавшегося из окон своего дворца зрелищем горящих еретиков, Вольтер сравнил по жестокости с Тиберием, находя у последнего больше положительных качеств[13]. Французский философ придал гласности обвинения Филиппа II в сыноубийстве и отравлении своей третьей жены Елизаветы Валуа и многое другое, созданное «черной легендой». По мысли Вольтера, дух жестокости и злоупотребления властью ослабил его бесконечное могущество, а его политика привела к краху испанской империи и нынешнему жалкому состоянию страны[14].

В формировании образа страны важную роль играют многочисленные мифы и легенды, в которых историческая действительность нередко предстает деформированной, в гротескном, карикатурном виде. Эти негативные представления, созданные в политических и идеологических целях, часто превращаются в довольно устойчивые стереотипы, «путешествующие» в духовном пространстве Европы на протяжении столетий. Так случилось и с «черной легендой», на несколько столетий определившей восприятие образа Испании в инонациональном сознании. Истоки ее лежат в «черной легенде» о Филиппе II, созданной во второй половине XVI в.[15] В 1581 г., в разгар религиозной войны в Нидерландах, появился знаменитый «Манифест» Вильгельма Оранского, в котором «Молчаливый», защищаясь от обвинений в измене и неблагодарности, содержащихся в королевском Эдикте, бросил в лицо Филиппу II более тяжкие обвинения, порочащие честь испанского монарха[16]. Он изобразил его жестоким и бесчеловечным тираном, фанатиком и сыноубийцей. Манифест распространился по Европе с быстротой молнии и разбудил всеобщую ненависть к всемогущему королю, над владениями которого никогда не заходило солнце[17].

В конце XVI в. новые краски образу придал Антонио Перес, государственный секретарь Филиппа II. Человек алчный и безнравственный, обладавший огромным влиянием при дворе, он сумел войти в доверие к королю, но впоследствии стал его смертельным врагом. Разоблаченный Филиппом II, Перес был приговорен к смерти и, спасаясь от преследований, вынужден был искать покровительства у иностранных держав[18]. Он бежал в Париж, а затем нашел убежище в Англии. В 1594 г. Перес издал в Лондоне «Записки», где описал свои злоключения под псевдонимом Рафаэль Пилигрим[19]. «Записки опального [Переса] <…> позволили жадной до сенсаций Европе впервые бросить нескромный взгляд на внутренние дела испанского двора, и почти до середины прошлого века «Записки» рассматривали как исторический источник, а их автора как политического мученика»[20]. Филипп II с королевским достоинством не счел должным отвечать на выпады своих врагов. Это исказило образ монарха в восприятии последующих поколений.

Впоследствии «черную легенду» довели до совершенства французы, англичане и протестанты. Сезар Ришар (Вишар), аббат Сен Реаля, в XVII в. выполнил литературную обработку легенды, собрав сведения из «испанских, французских, итальянских и нидерландских авторов, писавших в то время, когда оная история происходила». Повесть Сезара Ришара, в свою очередь, служила источником многочисленных литературных и исторических сочинений авторов последующих столетий, среди которых Т. Отвей, Вольтер, Р. Ватсон, А. Ренье, Альфиери, Шиллер, Гюго[21]. Филипп II «черной легенды» был существом без сердца и без души, за улыбкой которого тотчас следовал кинжал. Создатели «черной легенды» стремились не только очернить монарха в глазах общественного мнения, но и настроить против его вассалов. Гордость, алчность, фанатизм, жестокость, дух мщения, презрение к иностранному и отсутствие культуры являлись, по их мнению, характерными чертами испанского народа[22].

Широкий резонанс «черная легенда» получила только во второй половине XVIII века, когда сформировался взгляд на Испанию французских философов-просветителей. Они интерпретировали историю и политику государства, основываясь на источниках, предоставленных Вильгельмом Оранским, А. Пересом, Ж. де Ту, Т.-А. Обиньи, П.-Б. Брантомом, Л. Кабрерой, Кампаной, Г. Страдой, аббатом Сен Реаля и многими другими писателями. В анонимном сочинении «Psycanthrope», опубликованном в Париже, была помещена карта интеллектуальной Европы, полюса которой расположены на побережьях Африки и Балтики, а экватор проходил через Париж. На этой карте, на западе, на территориях, занимаемых испанцами и португальцами, имелась надпись: «В этих землях рождаются только монстры. Земли необитаемые. Страны бесполезные…»[23]. И хотя в самой Франции и других европейских странах в эту эпоху были изданы достаточно объективные исследования об Испании, тем не менее, в общественном мнении Европы в оценке испанской истории и современности преобладали критерии и концепции французских философов-просветителей.

У России с Испанией не было по отношению друг к другу ни политических амбиций, ни религиозной ненависти, как у Франции, Германии и Англии. Несомненная похожесть русской и испанской культур вела к взаимному притяжению, что проявлялось в ярко выраженном испанофильстве. Однако образ Испании в России включал в себя не только красоту южной ночи, пахнущей лимоном и лавром, неистовые «балконно-кинжальные» любовные страсти, испанский кодекс чести, образы Дон Кихота и Кармен, восточную экзотику Андалусии, но и воспринимался сквозь призму «черной легенды»[24].

Особое значение этот образ приобрел в царствование Екатерины II (1762–1796), когда идеи «философского века» играли определяющую роль в политике и культуре, а пропаганда просвещения была возведена в статус государственной идеологии[25]. Как писала императрица Вольтеру, его сочинения сформировали круг ее чтения: «Ныне я читаю «Опыт всеобщей истории», и желала бы каждую страницу наизусть вытвердить»[26]. В своих «Записках» Екатерина упоминает среди прочитанных ею книг «Записки» Брантома, IV том словаря Бейля, «Всеобщую историю» Вольтера, «Дух законов» Монтескье, первые тома «Энциклопедии»[27].

Высокий престиж Вольтера и других философов, поддерживавшийся Двором, обеспечивал широкое распространение их взглядов в русской культуре. Вольтера читали в подлиннике, переводили, о нем писали, ему подражали, у него учились[28]. Поэтому можно предположить, что взгляды на Испанию французских философов просветителей были общеизвестны. В этом убеждают переведенные на русский язык в 1789 г. знаменитые «Персидские письма»

Ш.-Л. Монтескье, в которых создан один из самых негативных образов Испании в западноевропейской культуре. В письме № 73 приведена копия письма некоего француза, которое он написал из Испании. «Шесть месяцев уже как я путешествую по Ишпании и Португалии, живу между народами, которые презирая всех других, одним французам делают честь тем, что их ненавидят. Важность есть блистательное качество обоих народов: она сказывается особливо двумя образами: очками и усами. <…> Весьма понятно, что в народах важных и тяжелых, подобных вышеозначенным, может быть гордость»[29]. Особо отмечена пресловутая испанская леность: «Человек столь важный, творение столь совершенное не сможет трудиться за все сокровища мира и не решится никогда низкою и механическою работою поругать чести и достоинства кожи своей»[30].

В этой характеристике не забыты инквизиция, гитара, балконные признания в любви («Никакой Ишпанец, не имея насморку, не почитается любовником»), испанская литература («Ты можешь найти в Ишпанцах ум и здравый рассудок, но не ищи его в книгах их <…>»)[31], а также завоевания в Новом Свете. «Ничто не может более исправить государей от безрассудного их желания – отдаленных завоеваний, как пример Португальцов и Ишпанцов. <…> Ишпанцы, отчаявшись удержать в верности побежденные народы, вознамерились их истребить <…> многочисленный народ, равнявшийся всем народам, вместе взятым, которые обитают в Европе, изчез с земли по прибытии сих варваров, кои повидимому, открывая Индию, мыслили только открыть человеческому роду, каков последний степень жестокости»[32].

Кроме книг французских просветителей во второй половине XVIII в. в России публикуется много переводных иностранных сочинений, главным образом, немецких авторов, посвященных истории иностранных государств. В этих трудах история и политика Испании интерпретируются в соответствии со взглядами Вольтера, Монтескье и других западноевропейских мыслителей, иными словами, в свете «черной легенды». В краткой форме эта историческая концепция содержится в «Истории о знатнейших европейских государствах, с кратким введением в древнюю историю» И.-Г. Рейхеля, переведенной с латинского языка и изданной в Москве в 1788 г. В главе «Об Ишпании» читаем характеристику Филиппа II, согласно который он «от ишпанских писателей получил прозвище Благоразумного, а по какому праву, не решено еще и до ныне. Он против отца своего был не благодарен, не охотно выдавал ему годовое жалование <…> Филипп Второй весьма далеко отступил от правил благоразумия; ибо с Нидерландцами поступал жестоко, лишал их вольности, запрещал отправление Реформатского закона и чрез полководца своего Албана весьма жестоко наказывал осужденных. В Ишпании гнал Мавров, жителей Гранады, Мурции и Валенции <…> сына своего Карла заключил в темницу и отдал его на суд инквизиции. После погибели Португальского короля Севастиана и по смерти кардинала Генрика завладел Португалиею не по праву родства, но чрез пронырство и подарки и присовокуплением сего новаго королевства весьма распространил свое владение, а особливо в Америке <…> Филиппа ненавидели как свои проданные, так и иностранные <…>»[33].

С. Пуфендорф во «Введении в историю знатнейших европейских государств с примечаниями и политическими рассуждениями» касается института испанской инквизиции. «Сия инквизиция действительно почесться может за страшное дело; по силе оной каждого жизнь, имение и честь подвержены власти немилосердного духовенства, которое в бесчеловечной строгости ищет особливой славы и из малого подозрения или ложного доносу со всем нечаянным образом лишает жизни, не показав при том ни преступление, ни донощиков, а и в таком случае предает смерти, когда кто окажется невиновен»[34].

В «Испании из бишинговой географии», переведенной с немецкого П. Ковалевым (СПб., 1775) сообщалось, что «в Испании о сем говорится пословица, что пред Королем и Инквизициею надобно зажать рот ... на ней основывается беспредельная власть Испанских Королей»[35].

С темой испанской инквизиции оказалась тесно связана и история принца Астурийского, «несчастного» сына Филиппа II. В России XVIII в. с ней знакомились главным образом по книге «История о гишпанском принце Дон Карлосе, сыне гишпанского короля Филиппа 11»[36]. Она являлась переводом с французского вышеупомянутой повести аббата Сен Реаля (1673)[37]. В повести описана несчастная любовь Дона Карлоса к Елизавете Валуа, или Изабелле, как ее называли испанцы, которая была помолвлена с принцем, но, в силу политических обстоятельств, стала женой Филиппа II. Любовная история и развивающаяся вокруг нее дворцовая интрига происходят на фоне политических событий, трактованных в свете черной легенды. Из ревности и фанатизма король отдает сына в руки инквизиции. Кардинал Спиноза, главный инквизитор, зная о ненависти Дона Карлоса к Священному трибуналу, воспользовавшись письмами, посланными принцу вождями восставших провинций Нидерландов, обвинил его в принятии протестантского вероучения. Принц был приговорен к смерти, и эта жертва, принесенная Филиппом, расценивалась инквизиторами как подобная «послушанию Авраамову»[38]. Так как принца нельзя было подвергать телесным наказанием, Карлосу было даровано право выбрать род смерти. Инфант приказал вскрыть себе вены в ванной и скончался от потери крови. Королева была отравлена[39].

Позднее повесть С. Ришара явилась источником сочинения Я. Лыкошина «Дон Карлос. Историческое происшествие XVI столетия»[40]. Характеристика Филиппа II, отражает образ, сложившийся в западноевропейской культуре, в частности, в произведениях Брантома, Кабреры, Мизерая, Вольтера и других французских и английских писателей.

По истории Испании в России в эту эпоху публикуется очень небольшое число переводных сочинений, в которых история страны рассматривается в свете «черной легенды». В «Достопамятностях французских и испанских королей с описанием произведенных ими удачных или неудачных сражений и завоеваний» Жак Огюст де Ту повествует о том времени, когда «имя Испанское <…> впервые учинилось знаменитым и в продолжение времени толико увеличилось, что от того начало быти страшным и ужасным всему земному кругу»[41].

Из сочинений, посвященных испанским королям, на русский язык были переведены несколько книг многотомного труда У. Робертсона «История о государствовании императора Карла Пятого»[42]. Однако известная книга английского историка Р. Ватсона «История царствования Филиппа II, короля испанского»[43], задуманная как продолжение сочинения Робертсона, а также «История деспотизма и ужасных жестокостей Филиппа II» (1786) и пьеса «Портрет Филиппа II, короля Испании» (1785) Л. Мерсье[44] на русский язык переведены не были. В России того времени при обращении с иностранными источниками соблюдали осторожность и осмотрительность. Недоверие к иностранным историкам – общий мотив русской историографии XVIII столетия. По мнению русского историка XVIII в. Я. П. Козельского, «иностранный писатель не может иметь страсти ласкательства, но он, напротив того, может иметь страсть ненависти. Он не умолчит порочных дел другого народа, но от незнания может пропустить много похвальных, по-моему мнению, лучше пускай порочные дела потеряются <…> однако по крайней мере похвальные дела чрез природных писателей сберегутся, а в таком случае, когда природные и иностранные историки об одном народе пишут историю, яснее узнать можно справедливость»[45].

С французского языка было переведено несколько испанских исторических сочинений, среди них «Всеобщая история Испании» о. Иоанна Марианны (1537–1623)[46]. Любопытно, что переводчик сохранил посвящение Филиппу II, «единому Государю Самодержцу всей земли, который имел щастие присоединить к своему государству Португалию, к славе и пользе своего владения, распространенного во все четыре части света, которое имеет пределом путь солнца»[47].

С немецкого языка была переведена «История о покорении Мексики» А. Солиса (СПб., 1765)[48]. В начале книги описаны злоупотребления испанцев в Новом Свете во времена короля Фердинанда Католика[49]. В целом автор представляет историю завоевания мексиканского государства достаточно объективно и с симпатией к Эрнану Кортесу[50]. Жестокость, проявившуюся при покорении Мексики, он оправдывает тем, что целью завоевания являлось распространения христианской веры на американском континенте[51]. Публикацией подобных сочинений в России старались создать более правдивую картину испанской истории.

Критика исторического прошлого Испании, ее религиозно-политических основ, литературно-эстетических норм вызывала и ответную реакцию. В 1786 г. на русский язык была переведена речь аббата Денины «Ответ на вопрос: чем мы одолжены Испании?», с которой он выступил в Берлинской Академии[52]. Она была направлена против Франции. Аббат Денина, полемизируя с Вольтером и другими французскими мыслителями об испанской цивилизации, превозносил достижения Испании в области богословия, юриспруденции, науки, в том числе математики, философии, литературы, искусства. Касаясь проблемы инквизиции, за которую «Гишпания много раз обещещиваема была», он приводил примеры еще более страшного свирепства ее «в Провансе и в Лангедоке»[53]. В ответ на упреки о жестокости, проявленной испанскими завоевателями в Новом Свете, он приводил пример крестовых походов, возглавляемых cв. Бернардом, происшедших от «худого понятия о вере и от слепаго Ентузиазма»[54]. «Гишпания», по его мнению, в царствование «Карла Квинта» и Филиппа II имела искусных архитекторов, резчиков и живописцев, в то время как во Франции «были еще только красильщики»[55]. Что же остается на долю Франции? Она снабжала Европу ничего не стоящими вещами: вызолоченными коробочками, драгоценными камнями и различными шелковыми материями. Перевод книги Денины представлял собой один из документов борьбы русского правительства с «французоманией», накануне революции 1789 года[56].

«Черная легенда» нашла отражение в раннем творчестве Н. И. Гнедича. В предисловии к его юношескому роману «Дон Коррадо де Геррера, или Дух мщения и гордости Гишпанцев» (1803) автор дает характеристику «гишпанцев» как «образцов суеверия и бешенства, где не только чернь, ослепленная ложными истинами, блуждается во мраке суеверия, неистовствует и искажает Бога, но самые вельможи, самые государи показывают нам примеры, из которых лучшим был Филипп II, коего вся жизнь есть великая цепь злодейств. Бог, попустивший ему царствовать 42 года, конечно, хотел показать свое долготерпение. 50000 невинных сделались жертвами суеверия и ярости Филипповой. 8000 пали от руки его любимца – Вельможи Альбы»[57]. Условный романтико-фантастический колорит сочинения Гнедича являлся свидетельством того, что и в начале XIX в. сведения о далекой загадочной Испании, ее истории и культуре в России были относительно скудны и получены через другие европейские литературы, в первую очередь французскую. Образ Испании в неудачном сочинении Н. Гнедича вызвал резкую критику современников[58].

События Отечественной войны 1812 года заслонили «несправедливые об Испании мнения и предрассудки», сложившиеся в западноевропейской культуре предшествующего столетия и показали «превосходную страну сию с выгоднейшей стороны»[59]. Любопытный эпизод русского испанофильства этого периода связан с Царским Селом. В 1813 г. в царскосельских казармах в продолжение нескольких месяцев помещались испанские солдаты, отказавшиеся служить под знаменами Наполеона и бежавшие в Россию. Из них были сформированы два специальных испанских батальона, получивших название Александровских[60]. 2 мая (20 апреля) 1813 г. на Софийской площади Царского Села их привели к присяге. В конце этой великолепной церемонии были произнесены «виваты мужественному Российскому и храброму Испанскому народу»[61]. 17 июля на Софийской площади Царского Села состоялось торжественное освящение знамен[62]. В связи с этими событиями «Сын Отечества» писал: «Испанцы, насильно увлеченные в Россию, спасенные чувством любви к Отечеству и непреодолимой ненавистью к тирану, старавшееся оное покорить, покровительствуемые великодушным Александром и под сенью его клянущиеся в ненарушимой верности к своим законам и королю, во Франции в плену содержащемуся: все сие представляет зрелище, которое оценено быть может только чувствительными душами и двумя народами, сохранившими среди общего в Европе развращения, правила веры и честности в надлежащей чистоте»[63].

В 1813 г. в России испанцы были героями дня, которых отличали «верность, мужество, твердость духа и непоколебимость». Бурные события российской и испанской истории первых десятилетий XIX в. отодвинули на второй план условные фантастические представления об Испании французских философов-просветителей. Однако впоследствии образ Испании «черной легенды», страны абсолютистского и инквизиторского режима закрепился в пространстве русской культуры. В российском национальном сознании он стал символом политической и духовной тирании, который находил много соответствий в отечественной истории.

 


* Статья была опубликована в сборнике «Из века Екатерины Великой: путешествия и путешественники». Материалы XIII Царскосельской конференции. СПб., 2007. — 564 с.— С. 208 – 222.

[1] Философическая и политическая переписка императрицы Екатерины Второй с г. Волтером. С 1763 по 1778. Письмо X от 27 февраля 1767 г. / Пер. с фр. Ч. 1, 2. СПб., 1802. Ч. 1. С. 24–25.

[2] Вольтер Ф.-М. Философские повести. Царевна Вавилонская. М., 1985. С. 375.

[3] Там же. С. 376.

[4] Там же. С. 397.

[5] Там же.

[6] Voltaire F. M. Essai sur l’histoire générale et sur les moeurs et l’esprit des nations, depuis Charlemagne, jusqu’a nos jours. T. I–VIII. Paris, 1761. T. V. Chap. CLXXIII «Du gouvernement et des moeurs de l’Espagne depuis Philippe II, jusquá Charles II». P. 86–100.

[7] Ibid. P. 95–96.

[8] Ibid. P. 96.

[9] Ibid. P. 97.

[10] Ibid. T. IV. Chap. CLXXIII «De l’inquisition». P. 42.

[11] См.: Jacour M. le chevalier, de. L’Espagne. Encyclopédia ou Dictionnaire raisonné des sciens, des arts et des métiers. Paris, 1755. T. V. P. 953/ Cм. также: Алексеев М. П. Очерки истории испано-русских литературных отношений // Алексеев М. П. Русская культура и романский мир. Л., 1985. С. 87–88.

[12] Voltaire F. M. Essai sur l’histoire générale, et sur les moeurs et l’esprit des nations, depuis Charlemagne, jusqu’a nos jours. Paris, 1761. T. IV. Chap. CLIX. «De Philippe II. Roi d’Espagne». P. 220–231.

[13] Ibid. P. 221–222, 230.

[14] Ibid. P. 220–231.

[15] Cм., в частности, классическую, неоднократно переиздававшуюся книгу: Juderías J. La leyenda negra. Salamanca, 1997.

[16] «Apologie ou Défence du très illustre Prince Guillaume, par la grâce de Dieu, Prince d’Orange, contre le Ban y Edict publié par le Roi d’Espagne par lequel il proscrit le dict Seigneur Prince dont aperra des calomnies et faulses Accusations contenues dans la dicte Proscription.» См.: Juderías J. La leyenda negra. Р. 228.

[17] Вольтер писал: «Перед лицом всей Европы… Вильгельм обвинил его в сыноубийстве и отравлении своей третьей жены Елизаветы Французской <…> Не следует основываться на обвинениях врага», – замечал он. «Но, – продолжал Вольтер – этот враг был принцем, уважаемым всей Европой, который послал свой манифест ко всем европейским дворам». См.: Voltaire F. M. Essai sur l’histoire générale et sur les moeurs et l’esprit des nations, depuis Charlemagne, jusqu’a nos jours. Paris, 1761. T. IV. Chap. CLIX. «De Philippe II. Roi d’Espagne». P. 222.

[18] Domínguez Ortiz A. El Antiguo Régimen: los Reyes Católicos y los Austrias. Madrid, 1981. P. 315–316; Juderías J. La leyenda negra. P. 230.

[19] Juderías J. Op. cit. P. 230. В библиотеке Вольтера имелись «Записки» А. Переса, а также сочинения Брантома, С. Ришара, аббата Сен Реаля, Ф.-Э. Мезерея, Г. Лети и других создателей «черной легенды».

См.: Библиотека Вольтера: Каталог книг. М.; Л. 1961.

[20] Цит. по: Juderías J. Op. cit. P. 231.

[21] Ibid. P. 244–246.

[22] Ibid. P. 229.

[23] Ibid.

[24] Алексеев М. П. Очерки истории испано-русских литературных отношений XVI–XIX века // Русская культура и романский мир. Л., 1985; Калугина Е. О. «Черная легенда» об Испании в русской культуре // Пограничные культуры между Востоком и Западом: Россия и Испания. СПб., 2001. С. 252–296.

[25] Артемьева Т. В. Екатерининское время как философский век // Екатерина Великая: эпоха российской истории. СПб., 1996. С. 64.

[26] Первое издание «Philosophie de l’histoire» вошло впоследствии как введение в сочинение Вольтера «Essai sur les moeurs…» // Вольтер и Екатерина II / Издание В.В. Чуйко. СПб., 1882. С. 3.

[27] Собственноручные записки императрицы Екатерины II // Екатерина II. Сочинения. М., 1990. С. 307, 384 (примеч. ред. на с. 457: «Сочинение Вольтера императрица называет неверно: имеется в виду “Опыт о нравах и духе народов”».

[28] Заборов П. Р. Вольтер в русских переводах XVIII в. // Эпоха Просвещения. Из истории международных связей русской литературы. Л., 1967. С. 110–140.

[29] Монтескье Ш.-Л., де. Персидские письма из сочинений г. Монтескье. Переведены с французского языка. СПб., 1789. С. 230–231.

[30] Там же. С. 232.

[31] Там же.

[32] Там же. С. 356.

[33] Рейхель И. -Г. История о знатнейших европейских государствах с кратким введением в древнюю историю происходящую до нынешних времен. Перевел с латинского языка М. Падерин. М., 1788. С. 158.

[34] Пуфендорф С. Самуила Пуфендорфа Введение в историю знатнейших европейских государств с примечаниями и политическими рассуждениями, переведена с немецкого Борисом Волковым. СПб., 1967. Ч. II, гл. 6, § 2. С. 7.

[35] Испания из бишинговой географии, перевел с немецкого Петр Ковалев. СПб., 1775. С. 35.

[36] Сводный каталог русской печатной книги XVIII века. 1725–1800. М., 1967. № 6427, 6428: "История о гишпанском принце Дон Карлосе, сыне гишпанского короля Филиппа II, переведенная с французского на российский язык в Санкт-Петербурге при Сухопутном Кадетском Корпусе. 1760 (без имени автора). 2-е издание: История о ишпанском принце Доне Карлосе, сыне ишпанского короля Филиппа II, переведенная с французского на российский язык в Санкт Петербурге. 1762 было напечатано на счет переводившего книгу Алексея Семичева.

[37] César Vichard de Saint-Réal. Dom Carlos: Nouvelle historique et gallant. Amsterdam, 1672 (первое издание). Эту книгу использовал впоследствии Ф. Шиллер в качестве источника знаменитой драмы «Дон Карлос». См.: Алексеев М. П. Примечания к роману Ч. Р. Метьюрина «Мельмот Скиталец». М., 1983. С. 670; Juderías J. Op. cit. P. 244–246.

[38] История о гишпанском принце Дон Карлосе... СПб., 1760. С. 95. Тогда вся Европа верила в это происшествие. Вольтер в «Опыте о нравах» писал о том, что когда царь Петр I хотел приговорить своего сына к смерти, он просил прислать из Испании документы процесса дона Карлоса, но оказалось, что ни документов, ни обвинительного приговора этого принца не существует, и не известны ни его преступление, ни род смерти. Voltaire F.-M. Essai sur l’histoire générale et sur les moeurs et l’esprit des nations, depuis Charlemagne, jusqu’a nos jours. T. IV.  Chap. CLXII «De l’invasion de l’Angleterre, projettee par Philippe II. De la Flotte Invincible. Du pouvoir de Philippe II et Franc. Examen de la mort de Don Carlos & c.». P. 265.

[39] Новейшая историография отвергла легенду о роли Инквизиции и Филиппа II в смерти дона Карлоса. С детства обладавший хрупким сложением и слабым здоровьем, Карлос отличался неуравновешенным характером и обнаруживал первые признаки наследственной семейной болезни, унесшей жизнь его прабабушки Хуаны Кастильской и ее бабушки Изабеллы Португальской, матери королевы Изабеллы Католической. Душевное состояние принца ухудшилось в 1562 г. после падения его с лестницы в Алькала де Энарес. Во время долгого периода выздоровления Филипп заботился о нем и молился у изголовья его кровати. Однако отец и сын разошлись в последующие годы, а после сообщения Хуана Австрийского о том, что Карлос собирает деньги, чтобы бежать в Нидерланды и сделаться наместником этих земель, король приказал запереть его в дворцовых покоях. Заточение и длительные голодовки, объявляемые Карлосом в знак протеста, подорвали здоровье принца, который умер в двадцатитрехлетнем возрасте в 1568 г., так и не удостоившись посещения отца. Хотя в первые годы никто не сомневался в причинах естественной смерти наследника престола, враги Филиппа II, в первую очередь, Вильгельм Оранский и Антонио Перес способствовали распространению различных версий о его кончине, причинивших такой вред славе монарха. См.: Trinidad A., de [cat. 21] // Felipe II / Un monarca y su época. Un principe del Renacimiento. El catálogo de la exposición en el Museo National del Prado. 13 de octubre de 1998 – 10 de enero de 1999. Madrid, 1998. P. 307.

[40] Лыкошин Я. Дон Карлос. Историческое происшествие XVI столетия. СПб., 1821.

[41] Ту Ж.-О., де. Достопамятности французских и испанских королей с описанием произведенных ими удачных и неудачных сражений и завоеваний. Сочинение Иакова Августа Фуана. Перевод с латинского языка. М., 1789. C. 19.

В книге говорится о «Карле Пятом, который уповал своею храбростию завоевать всю Европу», о его наследнике Филиппе II, «долговременным правлением которого Испания удержала славу», и о завоеваниях в Новом Свете, причем, цель этих завоеваний «более клонилась к приобретению славы и прибытка, нежели к распространению ХристиЯнства». С. 25–27.

[42] Робертсон У. История о государствовании Карла Пятого, с приложением наперед краткаго начертания о приращениях сообщества в Европе, от разрушения Римской империи до начала шестагонадесять века, сочиненная Г. Робертсоном <…>. Перевел с французского языка Р. С. Смирнов. СПб., 1778. Т. I, II. Как отмечалось во введении: «Для обучающегося Истории своего отечества, нет ни одной епохи или летосчисления, которое бы некоторым образом не нужно было бы, все происшествия, служащие к познанию приращений его постановления, законов и нравов заслуживают весьма немалое внимание. <…> Но что принадлежит до Истории иностранных земель, то желание к обучению оной должно быть заключено в теснейшие пределы <…> Век Карла Пятого может почесться таким обращением времени, в которое политическое состояние Европы начало принимать новый образ». C. X 3 – X 4, об.

[43] Watson R. Th. Histoire du reigne de Philippe II, roi d’Espagne traduit de l’anglais. Amsterdam, 1777–1778. Описание восстания нидерландцев, которое сделал Ватсон, вдохновило Шиллера написать свое знаменитое историческое сочинение «История отпадения Соединенных Нидерландов от Испанского правительства». См.: Juderías J. Op. cit. Р. 241.

[44] Mercier L. J. Historie del despotismo y de las horribles crueldades de Felipe II. Amsterdam, 1786; Idem. Portrait de Philippe II, Roi d’Espagne. Amsterdam, 1785. Эти книги – свод того, что говорили и писали об испанцах и их короле фламандцы, англичане и французы. См.: Juderías J. Op. cit. P. 242.

[45] Козельский Я. П. Предисловие к переводу «Истории датской Гольберга». Цит. по: Малинов А. В. Философия истории в России XVIII в. СПб., 2003. С. 175.

[46] Мариана Х., де. Всеобщая история Испании, сочиненная о. Иоанном Марианной из Общества Езуитов. Пер. с фр. А. Д. Голостенкова с примечаниями и картами. СПб., 1779–1782. Т. 1. Ч. 1–2. На русский язык были переведены только первые книги «Всеобщей истории Испании», посвященные истории страны с древнейших времен до завоевания Пиренейского полуострова арабами.

Этот «2-х томный труд в большую четверку» являлся, по мнению М. П.

Алексеева, довольно долгое время единственным компендиумом по испанской истории на русском языке. (Алексеев М. П. Испанистика в свете истории испано-русских культурных связей // Русская культура и романский мир. С. 266).

[47] Марианна Хуан де. Всеобщая история Испании. Предисловие Иоанна Марианна к его Истории на латинском языке, Филиппу II, королю Испанскому. С. Х 4, об.

[48] Солис А. История о покорении Мексики. Переведено с немецкого переводчиком Васильем Лебедевым. СПб., 1765. Т. I–II.

[49]Там же. Т. I. С. 26–27: «Храбрость первых покровителей пришла уже в забвение, но сребролюбие от малого, что найдено было, в многом так глубоко вкоренилось, что ни о чем больше не старались как чтоб обогатиться. Притом забыта была честь и совесть, столь потребные и необходимо нужные союзы человеческого общества и натуры. По чему люди, пренебрегая оные, диких и лютейших зверей превосходят лютостию, злостию и жестокостию. Для тогож что сии путеводители оставлены были, произошло еликое злосчастие, всякия ссоры и всякия мучения, какия в сей земле тогда слышны были. От сего вера пришла в презрение, общая польза была пренебрегаема и предана на жертву самолюбию и корысти приватных людей и некоторых немногих фамилий. Наконец, для сего же бедные индейцы под игом их воздыхали. Ибо они для насыщения безчеловечнаго сребролюбия других, принуждены были за нещастливое плодородие своего отечества, терпеть неволю и лишиться своей вольности».

[50] Там же. Т. II . С. 561.

[51] Там же. С. 48.

[52] Денина К. Ответ на вопрос: чем мы одолжены Гишпании? Речь, читанная в Берлинской Академии в публично собрании 26 генваря 1786 г. в день королевского тезоименитства. Сочинена аббатом Денином. Переведена с французскаго Михайло Вышеславцов. М., 1786.

[53] Там же. С. 12.

[54] Там же. С. 13–14.

[55] Там же. С. 72.

[56] Алексеев М. П. Очерки истории испано-русских литературных отношений XVI–XIX в. С. 88–89.

[57] Гнедич Н. И. Дон Коррадо де Геррера, или Дух мщения и варварства Гишпанцев. М., 1803. С. 5–6.

[58] Московский Меркурий. 1803. Ч. 4. Кн. 0. С. 53–54; подробнее см.: Алексеев М. П. Очерки истории испано-русских литературных отношений XVI–XIX в. С. 91–93.

[59] Санкт-Петербургские ведомости. 1812. 27 февраля. 2-е прибавление в № 17. С. 276.

[60] Подробнее см.: Алексеев М. П. Очерки истории испано-русских литературных отношений XVI–XIX в. С. 108–111.

[61] Присяга испанцев в России // Сын Отечества. 1813. Ч. V. № XIX. С. 310.

[62] Свидетель этих событий граф Д. И. Хвостов в своих «Записках о словесности» писал о торжестве 17 июля 1813 г.: «6-го июля в Сарском Селе в присутствии императриц Елизаветы и Марии, принцесс Вюртембергской и Баденской Амалии, великих князей Российских Николая и Михаила, при стечении многочисленного народа и некоторых знатных особ, на площади в городе Софии произошло торжественное освящение по обряду западной церкви знамен для гишпанского полку называемого импер[атора] Александра. Сей полк, под наблюдением военного министра кн. Горчакова, состоящий из 2000 человек гишпанцев и португальцев, собран из пленных, Россиею сделанных в кампанию поход 1812 года французов на Россию. Г-н посол гишпанский Азара-Бадархи говорил прекрасную, трогательную и славную речь, коей отпотчевал Наполеона, как и при присяге «maudit», «impie», «horrible» и пр., см. «Сын Отечества». По отъезде двора знаменитые российские и иностранные посетители были угощаемы в саду на счет гишпанского посла в галерее, называемой Адмиралтейство, столом на 100 кувертов. Пили много здоровьев, до 20, а в заключение мучною водою торжественно смерть Наполеона» (Хвостов Д. И. Записки о словесности // Литературный Архив / Академия наук СССР. М.: Л., 1938, С. 391–392).

[63] Присяга испанцев в России. С. 311–312.

© Государственный музей-заповедник Царское Cело. Правила использования материалов сайта