RUS / ENG На главную
Поиск по сайту
Гостевая книга Карта сайта
Екатерининский дворецЕкатерининский паркАлександровский дворецАлександровский парк

Скульптурная коллекция Камероновой галереи как отражение менталитета императрицы Екатерины II. Попытка интерпретации

Автор: старший научный сотрудник,
хранитель коллекций парковой и интерьерной скульптуры И.Г. Степаненко

Если в общих чертах наметить путь императрицы Екатерины II к созданию скульптурной коллекции Камероновой галереи, то начать можно с того, что от предшественницы ей досталось собрание барочной парковой скульптуры, которая, по-видимому, вызывала у нее мало интереса. Не увлекаясь скульптурой как пластическим искусством, она хорошо понимала ее роль, говоря сегодняшним языком, «средства монументальной пропаганды», ее способность нести определенные идеи[1].

Увлеченная архитектурой, и притом новейшей, неоклассической, которая подразумевала синтез искусств и существовала в тесном взаимодействии со скульптурой, императрица была заинтересована в украшении скульптурой возводимых ею построек. С детства зная, что архитектура и строительство – занятия, достойные королей, Екатерина культивировала увлечение архитектурой, много писала на эту тему своим корреспондентам. Досуги просвещенной государыни занимало собирание книг по архитектуре, античности, чтение античных авторов, строительство, разведение садов. Екатерина отдавалась этим занятиям с громадным увлечением и, благодаря ее переписке с Вольтером и Гриммом, об этом знала вся Европа.

В ответ на присылку Э. Фальконе тетрадей с античными вариациями императрица выразила горячее желание видеть себя в обстановке и в роли древнеримской богини. Она захотела выстроить в своем царскосельском саду «греко-римскую рапсодию» и «безумно мечтала» об исполнении этой «фантазии», «античной причуды»[2].

Страстное стремление царицы иметь в своем саду античный дом осуществилось с приездом в Россию Ч. Камерона. Построенные им Холодная баня, Колоннада, Пандус подразумевали присутствие скульптуры. Для фасадов Холодной бани Д.-Б. Рашетту были заказаны каменные статуи.

Еще в 1777 г. в царскосельский Грот переносятся скульптуры из Грота Летнего сада. Подразумевалось, что Грот, как место обитания муз – «Мусейон», должен быть заполнен скульптурой. В начале 1780 г. в Царское Село присылают привезенные из Рима статуи и другие произведения искусства. В 1785 г. покупается коллекция англичанина Д. Лайд Брауна, и большая часть ее постепенно размещается в царскосельском Гроте, в только что построенных Агатовых комнатах, Концертном зале, Кухне-руине, в перестроенной Камероном Пирамиде.

В планы императрицы входило расположить всю находившуюся в Гроте скульптуру в специальном Музеуме, который она предполагала построить рядом с дворцом. В январе 1793 г. путешественник Д. Паркинсон записал в своем дневнике, что садовый мастер И.Буш показывал ему «превосходный план, который она (императрица) сочинила для этого сооружения». Была задумана ротонда, окруженная колоннадой, к которой должна была вести другая колоннада, отходящая от апартаментов императрицы под острым углом по отношению к торцу дворца[3]. Проект не был осуществлен и, вероятно, трансформировался в замысел Круглого зала и Новой галереи, которая была построена, но не полностью завершена на месте разобранной Катальной горы[4].

Начало екатерининской коллекции бронзовой скульптуры было положено еще в 1760-х гг., когда, в связи с поиском литейщиков для изготовления памятника Петру I, в Петербурге начали появляться бронзовые отливки образцов античной скульптуры. В 1770-е гг., используя привезенные И.И. Шуваловым из Италии формы, Ф. Стрельников, а затем Г. Мерк и К. Ришар скопировали в бронзе статую «Венера на раковине», в 1772 г. Б. Эрсман выполнил отливку «Спинарио» («Мальчик, вынимающий занозу»). Эти статуи были подарены Академией художеств императрице. В 1774 г. Е. Хайлов совместно с Фальконе отливает «Купидона» (судя по всему, это был фальконетовский «Амур», называемый в описях «Купидоном греческим» (см. примеч. 7). В 1780–1783 гг. Э. Гастклу отлил статуи: «Венера Каллипига» из собрания Фарнезе («Венера а бель фес», она же «в платье»), головку «Вода», «Купидон с луком» из «Капитолии», «Аполлон Бельведерский» и «Венера» Медичи («Пудик» или «Стыдливая»), «Меркурий на воздухе», «Антиной», «Амур и Психея», «Геракл» Фарнезе, которого Екатерина, в свою очередь, подарила Академии художеств. До 1787 г. все бронзы находились, вероятно, в царскосельском Гроте. Здесь же разместили колоссальную бронзовую «Ниобею с дочерью» (отлитую в 1786 г.), мраморного «Ахиллеса» («Ареса» Боргезе), вместе с его бронзовой копией, выполненной Ф. Шубиным в 1789 г.

В Царском Селе Екатерина погружалась в античность. В апреле 1788 г. она приказала своему секретарю А. В. Храповицкому купить переводы с древних авторов и перевезти комнатную библиотеку в Царское Село. Этим летом императрица читала Тита Ливия[5] и, в сотрудничестве с Храповицким, расставляла на колоннаде и на южном фасаде Холодной бани бронзовые копии знаменитых антиков[6].

На колоннаде статуи первоначально были расставлены таким же образом, как это делали древние (один из примеров – памятник «Нереиды» в Ксанфе, на который Камеронова галерея первоначально была очень похожа). Сюда переместили все три статуи «Венер»: Каллипиги, Медичи и «Сидящей на раковине»; скульптуры четырех детей Ниобеи (отлитые в 1786–1787 гг.), оба экземпляра отливки «Спинарио» и «Купидона греческого»[7].

В 1788 г. Екатерина, стремясь увеличить свою коллекцию бронзовой скульптуры, затребовала реестр пожалованных в 1784 г. в Академию художеств барельефов и других вещей, вероятно, чтобы подобрать среди них дополнительные оригиналы для отливки[8].

В отличие от расстановки статуй на галерее, для размещения в портике Холодной бани и на Висячем саду, как продолжении личных покоев императрицы, статуи выбираются, как кажется, по определенной программе, заключающей в себе глубоко личный и интимный смысл, понятный лишь немногим посвященным. Рассматривая примеры следования Екатериной признанным образцам, вспомним ее высказывание о самой себе: «она не выносит подражательности и так же оригинальна, как самый завзятый англичанин»[9].

В одной из своих записей Екатерина замечает о скифе, (т. е. о русском), что ни один народ не сравнится с ним в правильности и красоте черт лица, в осанке, сложении и росте, «так как тело у него или очень дородное или нервное и мускулистое, борода густая, волосы длинные и пушистые». Можно согласиться с Валишевским, что в этих словах Екатерины «слышится отзвук ее личных и, пожалуй, слишком интимных воспоминаний»[10]. Вместе с тем, это говорит и о том, что она стремилась сблизить идеальный облик русских с античным, а также свидетельствует о пластическом, чувственном характере восприятия ею окружающего мира.

Неудивительно, если в статном бородатом Геракле ей хотелось увидеть русского мужика, представителя нации, образец русской породы, а прекрасных античных юношей она в своем восприятии сближала с собственными юными фаворитами. Можно вспомнить, например, то, что она писала о «Пирре Эпирском» (Корсакове), по отношению к которому она испытывала «восхищение, восторг перед несравненным творением природы»: «Никогда Пирр не делал жеста или движения, которое не было бы полно благородства и грации. Он сияет как солнце и разливает свой блеск вокруг себя» (подобно Аполлону. – И.С.). «В нем нет ничего изнеженного; он мужествен… Все в нем гармонично»[11].

Таким образом, по собственному выбору царственной хозяйки, в ротонде Холодной бани представали прекрасные юные Аполлон Бельведерский – как повелитель, Антиной – как воплощение несмелой юности и Меркурий, весь устремленный к установленной напротив в садике статуе возлежащей Клеопатры[12] – повелительнице, по-царски дававшей волю своим страстям. Аккомпанементом служили скульптуры Психеи – души в объятиях Амура-любви и Купидона, натягивающего свой лук и обращающего его опять-таки в сторону возлежащей царицы. Четыре стихии на фасаде олицетворяли природное естество человека, по чьему велению, как пропагандировал учитель Екатерины Вольтер, надо строить всю жизнь. Вспоминается высказывание Екатерины: «человек не властен в своем сердце»[13].

В 1789 г императрица решила приступить к отливке бронзовых бюстов людей, перед которыми она преклонялась, чтобы выразить свое миропонимание и декларировать убеждения[14].

Екатерина начала с расстановки на колоннаде бюстов великих философов древности. Еще в 15 лет будущая властительница называла себя философом и почти до конца жизни испытывала тяготение если не к философии, то к самим философам. Она была их другом, стремилась осуществить просвещенное правление, много писала и говорила об Общем Благе. Любимым писателем русской императрицы, властителем совести и мысли, был Вольтер, она называла себя его ученицей. Под влиянием созданной Вольтером и энциклопедистами теории просвещенного абсолютизма Екатерина пришла к убеждению, что форма деспотического правления не только для России, но и для всего мира, лучшая из всех. Вместе с тем, она многократно повторяла, что у нее «душа республиканца». Нелегко было соединять либеральные идеи с практической деятельностью монархини России. Вольтер помог ей примирить противоречие между ненавистью к деспотизму и положением деспота: мир должен быть управляем разумом и кто-то должен этот разум олицетворять. Деспотическое управление может быть самым лучшим при условии, что оно разумно, а разумным оно становится, будучи просвещенным.

Екатерина с напряженным вниманием следила за событиями во Франции, понимая, как много зависит от королевской власти. Летом и осенью 1789 г. Государыня сожалела о слабости характера Людовика XVI, который, в противоположность ей самой, был лишен силы воли и привычки к труду. Она никогда не забывала, что Вольтер когда-то назвал ее, как просветившуюся в лучах его философии правительницу, управляющую разумно, божеством. Декларируя, подобно английским аристократам в первой половине XVIII в., свои взгляды путем подбора изображений соответствующих персонажей, она начала заполнять колоннаду, выбрав в качестве самых первых изображения Юноны, Платона, Гомера, Овидия, Сенеки, Цицерона и Демосфена. Именно Юнону, а не Юпитера выбрала Екатерина, и это был скрытый призыв брать пример с нее самой, повелительницы десятой части всего мира. Начало было положено отливкой бюстов Платона – величайшего философа всех времен и Гомера – величайшего из поэтов. За ними последовали наиболее уважаемые древние авторы: Марк Туллий Цицерон, Овидий, Сенека, Демосфен. Предпочтя их, лучших из лучших, императрица подчеркнула аристократизм своего выбора.

Платон, которого греки называли божественным, из всех форм правления считал самой разумной аристократию. Именно от Платона взяла начало идея просвещенной власти. Он считал, что избавить род человеческий от зол могут только истинные и правильно мыслящие философы, занявшие государственные должности, или же властители государств, которые по какому-то божественному определению станут подлинными философами. Мысль Платона (выраженная им в «Горгии»), что истинная политика заключается в том, чтобы сделать граждан справедливее и совершеннее путем воспитания, была одной из любимых мыслей самой русской императрицы, которая считала, что воспитанием можно создать «новую породу людей»[15].

Как кажется, Екатерина стремилась к тому, чтобы ее колоннада напоминала о платоновской Академии – союзе мудрецов, служивших Аполлону и музам: в этом же году императрица заказывает отливку статуй десяти муз, формы для которых были выписаны князем Юсуповым. Эти статуи сначала находились на Висячем саду, а затем украсили Пандус.

Годом позже на колоннаде появились бюсты Демосфена и Цицерона, которые умели убеждать и народ, и правителей. Во Франции же, и прежде всего в Париже, не нашлось никого, способного обуздать мятежную толпу, начавшую диктовать свою волю представителям всей нации. Екатерине пришлось допустить, что французские философы ошибались, считая народ расположенным к добродетели и способным к правильному мышлению и разделить убеждение Платона, что низший общественный класс обладает и более низким нравственным характером. Именно захват власти чернью, получавшей все большее значение в парижских событиях, сильнее всего оскорблял русскую императрицу.

Не случайно появление бюста Сенеки, о котором Екатерина читала у Тацита в его «Анналах». Этот философ полагал, что монархия при справедливом царе, носителе разума, может быть залогом благоденствия государства. Ему принадлежит выражение: «Только мудрец умеет быть царем»[16]. В трактате «О милосердии», обращенном к Нерону, Сенека создал образ идеального государя, мудреца у власти, носителя разумного милосердия, которое помогает властителю найти должную меру между мягкостью и строгостью, необходимой для обуздания порочной толпы; этим он исправляет нравы, и в государстве воцаряется единодушная и всеобщая любовь к нему.

В январе 1790 г., ожидая, «как в родах», разрешения вопроса о мире или тройной войне, императрица успокаивала себя работой над переводом Плутарха. Ее слова об этом занятии: «Это одно только утешение, это мне крепит душу». Тогда же ею была переведена «жизнь Алкивиадова», которую она считала похожей на свою[17].

Летом 1790 г., когда в Петербурге и Царском Селе слышна была «ужасная канонада» шведов, грозивших захватом русской столицы, в появившейся книге Радищева Екатерина видела «рассеивание заразы французской». Императрица отвлекалась, в одиночестве прогуливаясь по колоннаде, про которую говорила, что «ее любит», не уставая восхищаться открывающимися с нее видами[18].

Тогда же она писала барону Гримму, что, в случае торжества французских либеральных идей и в других государствах можно считать Европу погибшей. Лучшие французские писатели, считала Екатерина, были роялистами, как, например, и Вольтер: все они отстаивали тишину и порядок. С гордостью она заметила, что пока жива, адвокаты и прокуроры не будут разыгрывать в России роли законодателей[19].

Еще осенью 1789 г. императрица говорила, что дела Людовика XVI «касаются до всех государей, и его оскорбленное достоинство требует торжественного восстановления». Она надеялась на реакционное движение, на строгое наказание, которое рано или поздно должно будет постигнуть Францию. По-видимому, предпринятая Екатериной расстановка статуй в Цветном садике могла восприниматься как ясно читаемая аллегория. Эрудированный Ю. Фельтен сообщил ей, каким образом были расставлены статуи погибающих Ниобеи и ее детей «в прошедшие времена в Риме в саду виллы Медичи» и как их можно поставить «всходствие…прежнего их в Риме положения»[20]. Справившись с этим описанием, царственная хозяйка повелевает расставить скульптуру по ее собственному указанию. Самая большая из отлитых голов – богини Юноны – царицы богов и людей – была установлена здесь же в садике, для увеличения ее высоты был дополнительно вылит «квадратный медный баз». Юнона в данном случае не только царица богов, она аллегорически представляет земную царицу и богиню, ведь она спущена с колоннады, от небожителей, на землю, и перед ее бесстрастным взором свершается мщение богов. Осуществляется чаемое наказание, гибнущая Ниобея и ее дети олицетворяют ужасные последствия божественного гнева.

В 1790 г. на колоннаде, одновременно с самыми первыми бюстами – Платона и Гомера, появился бюст Ахилла (теперь Ареса) – мифологического героя, которому подражал великий Александр Македонский. Русская императрица признавалась, что ощущает значительное внутреннее родство с этим древним полководцем. Преобладающими чертами ее характера были честолюбие, смелость, решительность. Александр – «завоеватель мира», отличался безрассудной смелостью, вспыльчивостью, упрямством и безмерным честолюбием. Определенный императрицей в этом году, как пишут современники, в прямые наследники внук также, в честь кумира, носил имя Александра. Екатерина настойчиво искала возможности установить на галерее бюст самого великого завоевателя.

Екатерине было необходимо как можно скорее выполнить свой замысел, связанный с колоннадой, она настаивала на том, чтобы получать скульптуры без промедления. Когда летом 1791 г. в Академию художеств были приняты формы, выписанные из Италии князем. Юсуповым, высочайшая заказчица повелела отлить все бюсты по реестру, состоявшему из 17 наименований, «чтоб по отлитии их весьма осторожно и немного очищали, дабы не отнять чрез то настоящей их личности в виде» и по мере как оные поспевать будут, присылать в Царское Село, не ожидая окончания всем»[21].

В 1791 г. она заказывает бюст Цезаря – великого полководца и усмирителя галлов. Екатерина считала вероятным, что Франция, вследствие революционных событий, может превратиться в полудикую страну; по ее мнению, нельзя было сомневаться в предстоявшем появлении какого-нибудь Цезаря, который образумит «галлов». 13 января 1790 г., в связи с угрозой одичания Франции, превращения ее в «Галлию времен Цезаря», она восклицала в письме Гримму: «Но Цезарь покорил их тогда! Когда же придет этот Цезарь?»[22]

Летом 1791 г., когда король был арестован и отрешен от власти впредь до принятия новой конституции, когда (17 июля) национальной гвардии пришлось стрелять в толпу, Екатерина писала: «Безначалие есть злейший бич, особливо когда действует под личиной свободы… Пора действовать и приняться за оружие для устрашения сих беснующихся»[23].

В этом же году появляются бюсты героя силы Геркулеса и победителя тьмы Аполлона, носителей света – философов, ораторов, поэтов и писателей. Среди них в числе первых был Гераклит, одобрявший единоличную форму правления и считавший невежество одним из главных пороков. Екатерина в полной мере испытала на деле и не могла не разделять мнение этого философа, что толпу составляют люди, которым лень расстаться с невежеством, легковерием и устремиться на путь мудрости.

Хотя революция и грозила распространиться на весь мир, русскую императрицу гораздо более, чем французские дела, занимали ее собственные завоевательные планы. Греческий проект не удался: смерть в феврале 1790 г. императора Иосифа II и отказ Австрии от союза с Россией нанесли удар планам Екатерины относительно Константинополя. В марте 1791 г. Фридрих II заявил о намерении вступиться за Турцию. И, хотя победа Ушакова открыла, как считала Екатерина, возможность идти на Константинополь, ее мнение никто не поддержал, и в январе 1792 г. был заключен мир с Турцией, не давший России ничего. Однако Екатерина остается уверенной в своей правоте и надеется на не изменявшую ей ранее удачу. Привыкшая за долгие годы зваться «российской Минервой» она заказывает отливку бюста Минервы – богини мудрости в шлеме воительницы. Бюст Минервы – такой же «антик колоссальный», как и Юнона, и это второе аллегорическое изображение самой императрицы при ее Термах. В шлеме предстает и избранный ею герой Аякс. Знаменательно, что императрица отказывается от предложения повторить в бронзе другие царскосельские оригиналы: стоявшие в Гроте мраморные бюсты Юпитера Сераписа, императора Тиберия, Ниобеи.

Екатерине никак не удавалось получить достойный портрет любимого героя - Александра Македонского. В августе ей предложили исполнить в гипсе, а затем отлить в меди с «очень хороших» медальонов, взятых из Утреннего зала (Грота), бюсты Александра, Олимпии, Антонина, а также Семирамиды. Однако «северная Семирамида», как называл Екатерину Вольтер, не захотела отливать ни изображение легендарной царицы, ни другие бюсты. Барельефы вернули на место[24]. Весной следующего года императрица приказала П. И. Турчанинову отправить Ю. М. Фельтену «религвы Александра Великого и Кампасьму», чтобы тот приказал отлить с них бюсты, дополнив «нужным к оным», но и это не было выполнено.

Наряду с Минервой, Аяксом, Меркурием, взятыми из Концертного зала, Екатерина лично утвердила для отливки в меди выбранные для нее в Гроте, (также Храповицким, «по знанию его») бюсты знаменитых полководцев – Сципиона Африканского, Германика, императора Септимия Севера; мудрых государей, способных умиротворить народы – Марка Аврелия, Веспасиана, Тита. Заказ был выполнен только в 1794 г.[25] Одновременно от И.И. Шувалова для отливки был прислан бюст Сципиона (ныне «Жрец Изиды»)[26].

В 1792 г. императрице сообщили, что в Академии осталось «вылить из меди» бюсты Митридата, Весты, Тиберия, Каракаллы и Брута[27]. Екатерина не спешила с отливкой этих бюстов, формы которых были привезены Шуваловым еще в 1769 г. Она отказалась от повторения бюстов Тиберия и Каракаллы, как лично ей несимпатичных и выпадающих из ее программы, но заказала отливку бюста царя понтийского Митридата, что перекликалось с ее греческим проектом и с присоединением Тавриды, а также бюст Брута, отдав этим дань своим давним республиканским пристрастиям.

В том же 1792 г. продолжается отливка бюстов философов и мудрецов по формам, привезенным Юсуповым. В их числе Сократ, о котором Екатерине не могло не быть известно, что он критиковал власть большинства (демократию), сам почитал и требовал почитания законов, беспрекословного выполнения гражданского долга. Он говорил, что есть «одно только благо – знание, и одно только зло – невежество»[28]. Согласно Плутарху, в сражении при Потидее он спас жизнь любимому Екатериной Алкивиаду. Как и Вольтер, Екатерина почитала Эпикура, который призывал разумно и радостно прожить отпущенный нам срок. Удовольствие он понимал как свободу от телесных страданий и от душевных тревог, как свободу, которая доступна лишь истинно разумным, знакомым с закономерностями мироздания и бытия людям. Одновременно был отлит и бюст верного ученика Эпикура – Метродора.

21 января 1793 г. Екатерина занемогла и слегла в постель при получении известий о процессе короля и его казни. Видимо, именно тогда она перестала быть республиканкой и отказалась от убеждения, что все люди – братья, произнеся: «Равенство – чудовище». Она изгнала с галереи бюст Брута[29].

В одной из записок Екатерина писала об опасности республики для Европы. Она была права, потому что среди французов, как известно, в то время крепла мысль, что революция не должна ограничиться их родиной, но должна распространиться на весь человеческий род.

Весной того же года наконец-то появилась возможность отлить достойный бюст Александра Македонского. В ноябре Фельтен писал Турчанинову: «Присланный от Вашего превосходительства чрез архитектора Гваренгия бюст мною получен и приложено старание как можно скорее с прочими нынешним летом отлив из меди прислать в Царское Село, причем имею же уведомить, что означенный бюст есть точно Александр Великий (далее приписано очень мелко и зачеркнуто: умирающего или в отчаянии досадующего по убиении им друга его Клита. – И.C.). Сей бюст не лучшего мастерства»[30]. Впоследствии оказалось, что и этот бюст – «умирающий гигант» - не является изображением Александра.

В июне императрица приказала прислать для своего выбора реестр лучшим бюстам, достойным быть отлитыми в меди и поставленными на ее колоннаде. Если в Академии таковых нет, то предлагалось узнать, «нет ли в придворных садах, в Петергофе и у партикулярных людей»[31]. В этом году Екатерина установила в своем Пантеоне бюст прославившего российскую нацию М.В.Ломоносова.

В 1794 г., наблюдая события во Франции, приведшие к 9 термидора, Екатерина предсказала появление диктатора. В дополнение к отлитым уже портретам мудрых правителей она заказывает бюсты Адриана, Антонина Пия - императоров, питавших уважение к философам и философии, Марка Аврелия и его соправителя Люция Вера. С этими императорами были связаны очень важные для нее идеи: Антонин Пий не проявлял стремления быть оригинальным в государственных мероприятиях, и Марк Аврелий считал это похвальным качеством[32]. Что касается самого Марка Аврелия – философа на троне, то время его правления считается в античной исторической традиции золотым веком, а он сам предстает идеальным и, главное, гуманным правителем. Екатерина штудировала античных историков и знала, что Марк Аврелий постоянно повторял изречение Платона: «Государства процветали бы, если бы философы были властителями или если бы властители были философами». Таким образом, коллекция Екатерины получила логическую завершенность. Она заказывает в том же 1794 г. также бюст Ромы, который при желании мог бы напомнить о третьем Риме, поскольку Екатерине по-прежнему не дает покоя ее греческий проект. Она обвиняет покойного Потемкина, что тот по недостатку доброй воли не довершил ее намерения войти в Константинополь, «потому что стоило только захотеть».

Возможно, что в факте заказа императрицей отливки бюстов Вакха и Ариадны отразились очень важные для нее планы выдать замуж за шведского короля внучку Александру Павловну. В числе ее последних заказов для колоннады был долгожданный бюст Александра Македонского, выполненный по античному оригиналу из «Капитолии». А в следующем, 1796 г., не имея предлога возобновить войну с Турцией, Екатерина решилась, по стопам Александра Македонского, на персидский поход, чтобы доставить славу своему юному фавориту Платону Зубову, который заменил греческий проект индийским. Финалом должно было стать опять-таки взятие Константинополя.

Таким образом, скульптурная коллекция Камероновой галереи предстает перед нами как завершенное целое, в котором можно ощутить дух и мысли Екатерины Великой и ее стремление до конца жизни быть верной идеям, высказанным в «Наказе».



[1] Это было время, когда в русле всеобщего увлечения античным искусством в Европе нарастал лихорадочный интерес к коллекционированию античной пластики. При Академиях Художеств спешно создавались музеи гипсовых слепков с античной скульптуры, в Рим непрерывно поступали ходатайства об изготовлении муляжей. В Петербурге основывается Эрмитаж, Академия художеств, начинается систематическое коллекционирование антиков. Агенты Екатерины покупают на аукционах во всех культурных центрах Европы коллекции живописи и скульптуры. Екатерина поощряла деятельность И.И. Шувалова по приобретению для Академии художеств форм, по которым затем изготавливались гипсовые отливки. В 1773 г. академическое собрание слепков удостоилось похвалы Дидро.

[2] Сборник РИО. СПб, 1878. Т. XXVII.

[3] Паркинсон сообщает, что Кваренги проектировал колоннаду с проходом вверху и внизу. Камерон выполнил для Музеума не менее двух вариантов. Сам Музеум, по словам садового мастера Д. Буша, должен быть «от двух до трех тысяч футов то ли в длину, то ли по окружности, а весь обход – в полмили». Вместе с колоннами он должен был стоить 1,5 миллиона рублей. Одно время императрица собиралась сделать все колонны из мрамора цвета вер-антик из Колывани, но отказалась из-за стоимости перевозки. Существовал также вариант изготовления колонн из чугуна. – Parkinson J. A Tour of Russia, Siberia and the Crimea. 1792–1794. // p. 83.

[4] Заготовленный для нее мрамор, сотни пудов ценных пород дерева, каменные колонны были вывезены Бренной на постройку Михайловского замка, а сама галерея (колоннада) сломана.

[5] Дневник А. В. Храповицкого. М., 1901. С. 44, 53.

[6] Первоначально фасад Холодной бани предполагалось украсить заказанными Ж.Д.Рашетту еще в 1785 г. 12-ю статуями из пудостского известняка (договор от 17 сентября 1785) 1 июля 1788 г. Камерон сообщал в Контору строений, что из 12 статуй, сделанных Рашеттом, на место поставлено только 8, а «…прочие в употребление не взошли потому что по зделании высочайше повелено было вместо оных употребить мраморные и бронзовые фигуры» (РГИА, ф. 487, оп. 13, д. 12, л. 299). Оставшиеся статуи были сданы на хранение в кладовую, о чем сообщалось в рапорте комиссара И. Васильева от 26 сентября 1788 г. (л. 301).

[7] Там же, ф. 487, оп. 21, 1788 г., д. 178, л. 23 об. и архив ЕДМ, № ЕД-66. В 1793–1795 гг. «Спинарио», «Венера» и «Купидон Греческий» были скопированы для гр. А. В. Браницкой. 22 мая 1793 г. Турчанинов писал Фельтену: «Ее Императорское Величество приказала вылить для Ее сиятельства графини Александры Васильевны Браницкой точно такие же как и для Ее Величества были сделаны и теперь на колоннаде находящиеся статуи двух амуров, из коих один вынимает из ноги занозу, а другой пальцем по носу замечает; также сидячую Венус, вышедшую из бани» Работа началась в октябре 1793 г. Амур называется «Купидон сидячий с крыльями», завершили 7 февраля 1795 г. (РГИА, ф. 789, оп. 1, ч. I, 1790 г., д. 1075, л. 64, 69).

[8] Там же, ф. 487, оп. 21, 1788, д. 178, л. 1–2.

[9] Письмо Бьелке, цит. по: Валишевский К. Роман императрицы. СПб., 1908. С. 229.

[10] Там же. С. 248.

[11] Там же. С. 550, письмо к Гримму от 19 октября 1778. В коллекции императрицы так и не появился слишком женственный «Аполлино», форму для которого И. И. Шувалов также привез в 1769 г.

[12] В описях она называется «лежащая Клеопатра», и только позже – «умирающая»; в действительности это статуя Ариадны.

[13] Записки Екатерины II. Цит. по: Брикнер А. Г. История Екатерины Второй. М., 1998. С. 735.

[14] Расстановка на галерее бюстов великих людей древности берет начало от римских экседр; став популярной в английском пейзажном парке, она возвращается на континент. Среди наиболее часто упоминаемых и хорошо известных русской императрице образцов был памятник «Британским заслугам» в Стоу, сооруженный вигом лордом Кобемом для демонстрации своей политической и этической позиции.

[15] Вернадский Г. В. Русское масонство в царствование Екатерины II. СПб, 1999. С. 274.

[16] Мусский И. А.. Сто великих мыслителей. М., 2000. С. 100.

[17] Дневник А. В. Храповицкого. С. 196, 195.

[18] Там же. С. 193.

[19] Брикнер А. Г. История Екатерины Второй. С. 672.

[20] РГИА, ф. 789, оп. 1, ч. I, 1790 г., д. 1075, л. 9 об.

[21] Там же, л. 24–25.

[22] Валишевский К. Роман императрицы. С. 271.

[23] Записки Грибовского, цит. по: Валишевский К. Роман императрицы. С. 674.

[24] РГИА, ф. 487, оп. 21, 1788 г., д. 178, л. 54, 56.

[25] Дневник А. В. Храповицкого. С. 234; РГИА, ф. 487, оп. 21, 1788 г., д. 178, л. 56, 83; ф.789, оп. 1, ч. I, 1790 г., д. 1075, л. 42.

[26] Там же, л. 41 об.

[27] Бюст Брута, как кажется, по ошибке отлили в 1791 г. и поставили вместо Фокса.

[28] Мусский И. А.. Сто великих мыслителей. С. 55.

[29] Бюст Юния Брута совсем недолго простоял на галерее: зимой 1793 г. его как будто бы видел Паркинсон. Этот бюст велено было «перелить в медь». 15 марта 1793 г. датирована записка Храповицкого (?): «NB. Под бюстом Фоксовым поставлен 1791 бюст Юния Брута возвратить в Академию и перелить в другой. Он теперь идол якобинцев и потому самому не место ему в Царском Селе». (РГИА, ф. 487, оп. 21, 1788 г., д. 178, л. 61).

[30] Там же, ф.789, оп. 1, ч. I, 1790 г., д. 1075, л. 64– 67.

[31] Там же, л. 61 об., 63.Одновременно отливка бюста Александра по оригиналу К. Альбани заказывается В. Екимову.

[32] Мусский И. А.. Сто великих мыслителей. С. 103, 107, 109.

 

© Государственный музей-заповедник Царское Cело. Правила использования материалов сайта